Африка.
Наткнулся на сайт http://navoine.ru

Немного цитат из рассказов с него:

********
Прим: Эфиопия. времена СССР. Записка врача.

Первый день мне запомнился до мелочей – нас представили на партсобрании, выдали подъёмные и устроили баню, после которой сменяемые накрыли для сменщиков стол. Для нас так начались трудовые будни, а для них праздник продолжился  в Содере. Это было курортное местечко под Адиссой, куда отбывавших в Союз вывозили накануне отлёта на радоновые источники и халявную «поляну от благодарного эфиопского народа». (Замечу, что вся благодарность эфиопского народа  заключалась в таких случаях в почётной грамоте на амхарском языке, барашке на вертеле, шведском столе с закусками и пивом местного разлива. Джин мы привозили с собой – примеч. авт.). Оттуда и привезли моего первого пациента. Им оказался замполит, укушенный в задницу зелёной мартышкой. После барашка, джина и пива народу захотелось сфотографироваться «на вечную память» с обезьянами, которых в тех местах полно. Отдыхают в Содере обычно люди состоятельные, объедками, по-пьяни, с фауной делятся щедро, вот обезьяны к людям попривыкли и подпускали к себе близко, на руки, правда, не идя. Замполиту подвернулась самка с детёнышем. Бросив ей упаковочку «Аэрофлот» с 2 кусочками сахара, он дождался потери обезьяньей бдительности. Самка бросила маленького и увлеклась ковырянием подачки. Схватив детёныша, замполит приготовился к фотосессии, но материнский инстинкт у приматши оказался сильнее пищевого. Она, не раздумывая особо о политесе, вонзила зубы в тощий замполитский зад. Такого человека (замполит!!! – примеч. авт.) да с таким «ранением» везти в советский госпиталь, где все друг друга знали, было глупо. Вот его и потащили домой к новому доктору. Рана была неглубокой, промыл я её перекисью водорода, наклеил повязку с мазью великого Вишневского и через пару часов улетел наш замполит в Союз. Надеюсь, он жив и здоров.

Особо об обстоятельствах ранения я не распространялся, да и никто не спрашивал. Я в ту пору ещё страдал комплексом правильного советского человека и постоянно ждал от каждого встречного иностранца провокаций, и даже вербовки. Это типичный комплекс впервые выехавшего за границу «совка», насмотревшегося соответствующих фильмов. Щеголял я в ту пору в эстонской футболке с надписью «PERESTROYKA», обозначавшей, как мне казалось, и мой статус, и мои убеждения. Никто, тем не менее, особо не приставал. На улицах старики, дети и беременные женщины, завидев белого, уступали дорогу, а белые иностранцы приветливо улыбались и все поголовно здоровались по-английски. Как-то даже разочаровался я в первое время. Потом отпустило – стал, как все, здороваться первым и улыбаться незнакомым.

К слову, эфиопы себя неграми не считают – у них есть легенда, что после сотворения людей их предки первыми отправились разведывать земли в Африке, забыв помолиться, должным образом. Вот их в наказание и обожгло солнце.

http://navoine.ru/articles/2143

В Аддис-Абебе, несмотря на её столичный статус, очень заметно было полное отсутствие в городе бродячих животных и общественных туалетов. Эфиопские мужики «отливали», где придётся, когда придётся и, обычно, – у всех на виду. Женщины грациозно присаживались на канализационные решётки посреди проезжей части или прямо на центральной площади столицы, также особо не стесняясь. В общем, «везде-ссущая» нация  – иначе не скажешь.

Центральная площадь города была местом «апофеоза» советско–эфиопской дружбы. Причем апофеоза патологического абсолютно. СССР зачем-то подарил братскому эфиопскому народу 30 светофоров – очень «нужную» стране с помирающим от голода населением вещь. Кому в ЦК КПСС это пришло в голову – неизвестно, но шутник он был явно неординарный. Пока этот «подарочек» переправили на корабле в Эфиопию и довезли до Аддисы, – 3 светофора разбили вдребезги. С остальными решили не мелочиться и установили все скопом на центральной площади, отчего та стала выглядеть очень живенько и немного дискотечно. Каждый светофор исправно  работал в режиме «нон-стоп» и, что немаловажно, – сам по себе – т.е. автономно. Это создавало празднично-бардачную дорожную обстановочку. К слову, в Эфиопии правил дорожного движения нет, т.е. они, конечно же, где-то записаны, я подозреваю, но никто им и не думает подчиняться. Более того, если дорожные  правила вдруг начнут соблюдать, – то в первую очередь сойдут с ума от этого  полицейские, а во вторую –  водители. Решается на дорогах  всё  просто: у кого машина больше – тот и прав. Я на своём медицинском уазике иерархически побивал даже навороченные ООНовские джипы.

На площади и произошло событие, которому я был свидетелем. На одном из её многочисленных перекрёстков наш боец на военном уазике сшиб советскую женщину, гордо «мчавшуюся на всех парах» с хозяйственными сумками, забитыми барахлом с Марката. (Маркат – самый большой рынок в Африке – расположен он как раз в Аддис-Абебе – примеч. авт.). Наши на Маркате – старшем брате «почившего недавно с «миром» Черкизона, были завсегдатаями и очень обогатили лексикон местных торговцев. Поэтому услышав от них нечто вроде «Часы-турсы!! Мадам, Экстра-Лардж ;лле!!» – мы даже не удивлялись. Тем не менее, советским дамам на Маркате в одиночку шарахаться было строжайше запрещено, но эту видно либо муж не успел до дома довести, либо от посольского автобуса отбилась, приметив чего-то нужное по дороге. В общем, сшиб-то боец её легонько – без крови и переломов, но движение остановилось. Народ развлекался громкой матерной руганью мадам, которую она чередовала с координатами места в Афганистане или ЗабВО, куда попадёт завтра при помощи её мужа несчастный солдатик-шофёр. Я думаю, он её действительно не увидел в потоке машин. Дело в том, что советскую женщину в 1989 году в Эфиопии не заметить было просто невозможно, и цвет кожи был не главным опознавательным знаком. Все дамы из СССР, независимо от звания мужа, носили как униформу обязательную юбку-варёнку (кто видел,  тот вспомнит - примеч. авт.). И это при полном отсутствии причёски на голове. Конечно не все шастали как лахудры. Но многие – это точно.

Стоит сказать, что в столице то вводили, то снимали комендантский час, и с двенадцати ночи до какого-то часа поутру передвигаться по городу было запрещено. Однако случайная проверка делом (когда мой друг – переводчик ростовчанин Олег с женой засиделись у знакомого болгарского доктора, а спохватились уже за полночь) показала, что прогулка по пустым ночным улицам Аддис-Абебы достаточно безопасна, они даже о чем-то мило поговорили с бойцами стационарного блокпоста. В подобной ситуации в Асмере, когда мы в центре города – аккурат напротив костёла – пьяной толпой отмечали Новый год песнями и плясками под невиданный в тех краях баян, выскочивших на нас поглядеть эфиопов полицейские положили лицом на асфальт и дали предупредительную очередь из автоматов над ними. После этого новогоднее торжество у нас скукожилось и мы почти строевым шагом ушли в гостиницу.

Был у эфиопов занятный праздник – «День всеобщего убийства злого духа». По их  поверьям, каждого человека по жизни сопровождают два духа. Добрый идёт впереди и ведёт за собой по жизни – «к светлому будущему» – такой архетипический «призрак коммунизма», забредший в Африку. Второй дух, ковыляющий сзади, – злой пакостник, норовящий то подножку подставить, то толкнуть – в общем, гадости его стихия. Существовал  день в году, когда, по местным поверьям, стремглав перебежав прямо перед машиной, можно сделать так, что злого духа машина попросту задавит, и он год не будет пакостить. Всё бы ничего, но народ это всё воспринимал на полном серьёзе, и перебегал дорогу так, что обожающие внуков японские бабушки, бросающиеся под колёса машин, чтобы внуки получили страховку и поступили учиться, обзавидовались бы всем японским кагалом престарелых стайеров. Мы в этот день официально в город не выезжали, но по «закону подлости» именно с утра у одного из бойцов я диагностировал аппендицит, и пришлось везти его в госпиталь. Удачно давя встречных злых духов, мы с Игорьком – бойцом водителем (он даже, мне сдаётся, и стукачом то не был – примеч. авт.) почти доехали до советского госпиталя и буквально за квартал до него сшибли-таки бабулю-эктремалку. Она натурально вырубилась от удара, и пока народ сообразил, что с этих белых можно и «денежку поиметь», мы с Игорьком закинули почти невесомое тельце в уазик и «вдарив по газам», не долго думая, «покинули место ДТП». В машине после интраназального вливания нашатыря бабуля оклемалась и что-то вдруг бодренько защебетала. Я упросил девчонок из хирургии сделать ей рентгеновский снимок грудной клетки – там не было даже перелома рёбер. Бабке перевели, что с ней всё ОК и задарили снимок. Она кинулась целовать руки. Так я провёл внеплановую «диспансеризацию» своего первого эфиопского пациента.

Вторым же советским пациентом, после замполита, укушенного мартышкой, был солдатик-срочник с классическим сифилитическим шанкром на причинном месте. К слову, чтобы в Эфиопии заработать сифилис, надо было быть полным идиотом. На пороге Африки уже отчётливо маячила эпидемия СПИДа, и на средства ООН были закуплены гигантские партии презервативов, причём они раздавались всем бесплатно – достаточно было зайти в аптеку и написать в книге своё имя, место проживания и страну. И тебе давали, по-моему, до 10 штук сразу – прекрасно выполненных французских или шведских резиновых изделий; и с насадками, и классических, и со смазкой. Мы набирали их сумками для друзей в Союзе и  долго прикалывались записываясь в аптеках разных эфиопских городов и посёлков как «Леонид Брежнев, Москва, СССР». Потом кто-то таки «вложил» и замполит пригрозил отправить в Союз первого же попавшегося на таком святотатском неуважении к покойному. Сифилис мы бойцу вылечили за неделю и даже в Союз не отправили. Он  рассказал мне, почему не предохранялся. Его уговорила на это эфиопка, ещё и приплатив. У бледнокожих мулатов больше шансов найти работу – такая вот закономерность в Эфиопии, а один работающий часто тянул финансово не только отца с матерью, а и всех многочисленных братьев и сестёр. Я как-то наблюдал в кинотеатре (кинофильмы в них крутились нон-стопом, и можно было зайти в кинотеатр когда угодно и выйти тоже – примеч. авт.) как сидевшая рядом с нами беременная дама очень активно строила нам глазки. Сладострастно улыбаясь, она гладила свой живот и отчётливо повторяла «Раша, раша». Мы так поняли, что кто-то из наших соотечественников таки осчастливил её.

Боец, заработавший во время исполнения интернационального долга сифилис, тем не менее, оказался злопамятным и таки отомстил своей пассии, проходившей в бойцовской среде под интернациональным уже в ту пору именем Наташа. Причём – мерзавец  – очень изощрёно отомстил. Улетая по замене в Союз, он «втюхал» ей канистру бензина, вместо привычно отдаваемого ей бойцами «за любовь и дружбу» керосина и «девушка свободной профессии», сдуру залив прощальный подарок «пылкой страсти» в примус, еле успела выскочить из своей полыхнувшей лачуги. Такая вот «огненная драма любви» – мексиканские сериалы отдыхают…

На третий день друзья переводчики, учитывая мой ещё неутолённый фруктовый голод, подарили мне гроздь бананов гигантских размеров. Был у меня тогда день рождения, и стукнуло мне ровно 33 года. Устроить бананово-джиновый стол мне почти удалось, но занемог Аркадий – сосед переводчик. С утра он с командиром авиаотряда поехал на банкет в Министерство обороны Эфиопии, где переводил торжественные тосты.  Наевшись какой-то экзотики, Аркаша сдуру решил выяснить, что он собственно, съел. Вот это-то и  было несусветной глупостью. Ну, съел, ну, прожевал, ну, запил – забудь. Так нет же – рецептик для жены вздумалось записать. А съел он то ли змеиное филе с суфле из пауков, то ли крокодилью печень с подливкой из тараканов (тараканы в Эфиопии гигантских размеров, тоже летуны отменные – примеч. авт.). Любопытному Аркаше, как Золушке, захотелось тут же на балу оставить свой след. Не в виде хрустального башмачка, естественно, а виде съеденной им экзотики. Но долг у переводяг обычно всегда превыше всего, и он довёз это безобразие до отряда, где и началась эпопея. Помня с детства, что пищевые отравления его мама лечила тёплым молочком, Аркаша разводил сухое молоко «Нестле», которое мы возили в гигантских банках и пил его не переставая. Не переставая, организм возвращал это молоко обратно. Т.е. был процесс, сопровождавшийся соответствующей аудиокомпозицией, которую слушало пол-отряда. Никакие уговоры прекратить это молочное безобразие на Аркашу не действовали. Рвота явно имела центральное происхождение. Пришлось колоть промедол, от которого рвота прекратилась и переводчик уснул с блаженной улыбкой…

С сухим молоком «Нестле» была громкая история, прогремевшая потом даже в прессе. Изготовители поставляли его в голодающую Африку в 5-ти килограммовых банках, на которых очень доходчиво был нарисован процесс разведения этого молока водой. Одного не учли добрые дяди из Женевы – ну, нету в сёлах Эфиопии водопроводных кранов с чистой водой. Пьют там из рек, озёр и даже луж (в период дождей – примеч. авт.). Там же и купаются, там же и стирают. Водой оттуда голодные матери и разводили молоко, причём согласно рисунку-регламенту, – выдерживали его некоторое время для лучшего растворения. Учитывая жару и микрофлору местных водных источников, напиточек получался тот ещё. Если есть коктейль Молотова, то этот я бы назвал коктейлем Менгеле. Младенцы, попив этой «гуманитарки», помирали сразу же, ну или на следующий день. Потом, конечно разобрались, – наказали невиновных.

С «гуманитарной» мирового сообщества у нас постоянно происходили всякие казусы. Мы ею периодически «одалживались» (исключительно в пределах усушки, утряски - примеч. авт.), поскольку и сами хотели есть, да и некоторые вещи в Африке явно были ни к чему. Однажды нам забили под завязку вертушки  гифтом от Италии. Один  ящик мы припрятали за хвостовую балку и потом, «распатронив» его на досуге, выяснили, что там были куклы типа Барби. Их мы и привезли в голодающую Гамбелу. Это столица одного из самых «забитых» даже по эфиопским меркам районов, где люди до сих пор ходят в набедренных повязках и где мы были первыми белыми, которых увидели дети одной из деревень. Я всё никак не мог понять, почему они все трут мне ладони и предплечья. Оказалось, народ просто был уверен, что мы выкрашены белой краской. В Гамбеле находятся плантации элитного кофе, который, как известно, родом из Эфиопии. Жара там обычно стоит несусветная – до +50 в тени и лётчики, чтобы хоть как-то выжить пару часов необходимых для разгрузки, усердно накачиваются кофе, который варят в Эфиопии тоже очень интересно – в специальных  глиняных кофейниках-чайничках с носиком. Стоит чайничек на углях довольно долго, через носик выходит пар и так происходит довольно мощная экстракция кофеина из смолотых зёрен в раствор. Поэтому и пить этот кофе надо малюсенькими порциями – чуть больше 20-30 миллилитров. Их, кстати, там и подают в чашечках соответствующего размера. Однако «рашен пайлотс геликоптер», попав туда первый раз, почему-то решили, что на них эфиопы экономят и потребовали себе по стакану кофе. Был в рядах этих кофейных горе-экспериментаторов и я. Удачно выгрузившись, попив кофейку и перелетев за 2 часа в двадцатиградусную высокогорную Аддису из пятидесятиградусной Гамбелы, мы на собственной шкуре испытали классическое кофеиновое отравление. Спать не хотелось двое суток вообще, а воздух, предметы вокруг вдруг приобрели огромное количество дополнительных органолептических свойств.  Звуки были слышны за километр и глаза не закрывались – такое было ощущение, что между ресницами нам приделали по пружинке. Скормив народу весь запас снотворного, поев его сам, мне удалось заснуть лишь на третий день, вернее ночь. Проспали мы день и две ночи. После этого кофе  пили как все – из маленьких чашечек.

Одними из самых запоминающихся были командировки в Гондер. Город, по преданиям, был одной из древних столиц Эфиопии. Говорили, что в нём частенько проживала царица Савская. Эта дама была явно не промах – отправилась в Иудею, вышла замуж за Соломона, родила от него сына, и вот от этого сына, вроде, и произошёл весь род эфиопских императоров. Сынок пошёл в мать и, уезжая к ней из Иудеи, грабанул папашу – прихватив с собой, по тем же преданиям, скрижали Завета, которые до сих пор спрятаны то ли в Гондере, то ли в Аксуме – гигантском комплексе цельновырубленных в скалах раннехристианских храмов.

В окрестностях Гондера жило племя фалашей. Были они все как на подбор чёрными, пардон, – «обожжёнными солнцем», но с ярко выраженными семитскими чертами. По легенде – фалаши одно из племен, отбившихся от иудейского народа,  который бродил с Моисеем «по долинам и по взгорьям» в ветхозаветные времена. Сохранили они с тех пор и древнеиудейский язык, и традиции, и орнаментальные могендовиды на одежде, а «загорели» от привычки передавать национальную принадлежность по линии матери, а не отца. Славились и бойко торговали фалашские умельцы фигурками из  глины, которые ни на что в Африке не были похожи. После государственного переворота 1990 года, правительство Израиля, говорят, за большие деньги вывезло фалашей на историческую родину, где они считаются теперь чуть ли не генофондом нации. Племя, между нами, было диковатым – в американских военно-транспортных самолетах «Геркулес», на которых их вывозили в Израиль, племенные кухмистеры, недолго думая, попытались   разжечь костры. Это легенда – так рассказывали мне летуны, вернувшиеся из Эфиопии позже меня.

Послали нас в Гондер эвакуировать ГДР-овский госпиталь. Город был окружён войсками сепаратистов, отчётливо была слышна канонада и мы быстро загрузили немцев в вертушки. Набились на аэродроме ещё куча местных эфиопских партайгеноссе с околопартийной челядью, но улетело только человека три – не было  мест. Говорят, оставшихся, расстреляли через час, там же – на аэродроме. Взлетая, мы видели огни трассёров – стреляли и в нас, но Бог спас и на этот раз. Перепуганные немцы эвакуировались практически прямо из госпиталя, без вещей, но успели прихватить с собой ящик джина, который сдуру и вручили  экипажу в полёте. После взлёта под пулями грех было не отметить это дело, и мы выпили по одной с немцами, запели «Катюшу» и «Подмосковные вечера». К стыду нашему, немцы знали слова всех куплетов, а мы только первых – вот и  пришлось мне спасать ситуацию песней «Ты ж мене пидманула», которую немцы явно слышали в первый раз. Не остановившись на первой рюмашечке, мы продолжали, присоединились, услышав разудалое пение, и летуны, а поскольку мы летели в режиме радиомолчания и уже практически «на автопилоте», – никого это особо не взволновало. Радиосвязь, как обычно, появилась за 20-30 км от Аддис-Абебы, и Санёк-переводчик, практически не пивший, доложился, что всё в порядке. Далее переговоры с землёй, за каким-то чёртом,  взял на себя Серёжа-командир. Он, недолго думая, выдал в эфир дословно: «Пролетая над городом Аддис-Абебой, я посылаю всех его жителей к …матери». Конкретно пострадавшую мать он тоже вербально обозначил соответствующим глаголом, и без многоточия. Заходя на посадку, мы увидели, как из военного представительства наперерез нам уже несется уазик. Серёга сделал доброе дело – тормознув, напротив авиаотрядовской бани, он скомандовал: «Доктор и переводчик – выпрыгивайте! Вы летели на втором борту». Мы с Саней одетыми  заскочили в парилку и на глазах обалдевших парильщиков начали там же судорожно раздеваться. Тем и спаслись. Серёга и немцы нас не сдали…

Любил я полёты в Ассаб. Настолько любил, что напрашивался на них постоянно, чем и заработал себе в авиаотряде кличку «доктор-ассабист». Ассаб находится на берегу Красного моря, в котором вода периодически достигает температуры человеческого тела и ощущение от купания походит на парение в невесомости (не парил – просто так представляю – примеч. авт.). Берега моря охраняли друзья кубинцы, которым я периодически привозил советские консервы и свежие номера журнала «Огонёк». По тем временам это был официально запрещённый на Кубе «коротичский рупор демократии и гласности», и многие кубинцы – врачи, учившиеся в Союзе, были счастливы пролистать журнал быстро и в одиночку, когда везли нас купаться. Пляж располагался между рыбацкими деревеньками «Бабуиновка» и «Макаковка», как мы их называли. Это была единственная не заминированная кубинцами узенькая полоска вулканической породы вдоль моря, без единого растения. По берегу деловито носились крабы и рыбацкие дети, не обращая внимания на которых мы купались нагишом. Воздух периодически вспарывали летающие рыбы – смотрелось это здорово, хотя взлетала, если честно, какая-то невзрачненькая и серенькая с виду килька и без всяких там крыльев – наверное, просто дурела от жары. Однажды такая сявка влетела, аккурат, в нижнюю губу штурмана Володи, отчего она у него на жаре +46 в тени,  вспухла до гигантских размеров. Пришлось «сматывать удочки» в ближайший бар на аэродроме где мы веселилась с пивом, а Вован сидел злой и обиженный рыбой с куском льда на раскатанной буквально губе.

В свой первый прилёт в Ассаб я снабдил местную публику аспирином, и после этого официально считался у них шаманом. Мне даже задарили пойманную в сеть черепаху, из которой я собирался сварить супчик, но на жаре она мгновенно стухла, из клюва потекло что-то неприятное на вид и запах, и я  передарил её нашим грузчикам-эфиопам в Аддис-абебском аэропорту.

Купались первый раз в Ассабе мы долго – потом приехали ребята из аэропорта с известием, что от жары у «Ан-12» что-то вышло из строя,  и что взлетим мы часов через пять – по темноте. Ума уехать с пляжа у нас не хватило. Несмотря на то, что мы практически всё это время находились в воде – плавая и рассматривая фантастической красоты рифы и их обитателей, но, плавая нагишом, все сгорели практически до второй  степени – т.е. до пузырей. Сгорели полностью – только стопы и остались целыми. Могли мы только стоять, и цвет кожи был примерно таким же, как мой ярко-красный финский спортивный костюмчик. Так и запечатлели меня на фото – я в тон костюма.

Однажды эфиопский лётчик с полным боекомплектом на истребителе-бомбардировщике заходил на посадку в аэропорту Бахр-Дара и у него не вышло шасси. Летуну приказали  в целях сохранения взлётки (взлётно-посадочной полосы – примеч. авт.) скинуть бомбы с отключёнными детонаторами в озеро, однако наши инструкторы не учли, что этот летчик был эфиопом. Он с  перепугу осуществил активное бомбометание прямо по центру Таны. Взрывчики были славные – содрогнулась земля в округе, по озеру несколько раз  прошло цунами, которое выбросило на берег лодки несчастных рыбаков, совершенно ополоумевших от увиденного не киношно-копполовского «Апокалипсиса». Потом всплыли гиппопотамы  и  куча всякой рыбы, в том числе и знаменитый нильский окунь,  чьим филе мы так любили лакомиться в ресторане на берегу...

Однажды мы развозили в качестве «гуманитарки»  австралийские галеты. Очень хотелось есть – не успели пообедать в аэропорту загрузки.. Галеты были неплохими на вкус, но жестковатыми и солененькими,  – ну уж очень захотелось после них воды. Недолго думая, мы попили чайку в полёте, и началось. Галетная масса, разбухнув в желудке,  попёрла  из всех наших естественных отверстий (согласно инструкции, которую мы не прочитали, их размачивают водой до употребления –  примеч. авт.). Пришлось сажать вертушки на «вынужденную» (посадка, не запланированная планом полёта – примеч. авт.) где-то в пустыне, рядом с деревушкой, где нас ожидал приятнейший сюрприз. Зарулив в местный шалманчик из трёх тукулей (тукуль – глинобитное жилище – примеч. авт.), спрятанный за живой изгородью из кактусов, мы нарвались на целую компанию симпатичнейших блондинок,  врачих- шведок. Они в тех краях боролись с малярией или туберкулёзом – я уж не помню. Степень сексуального голода у мужиков примерно совпала с таковой у «безгранично-врачебных» шведок и это срезонировало, Да что там срезонировало – взорвалось таким гормональным взрывом, что, не зная ни слова по-английски, мои летуны расщебетались покруче Казановы. На всё про всё у нас было 2 часа – садились мы внепланово, но все всё успели. Белокурые красавицы, невзирая на пыльное облако от винтов долго махали нам вслед шляпами. Некоторые всплакнули, некоторые чуть не всплакнули в ответ. Удивительно, но об этой истории никто не проболтался. Сообщаю её здесь, как и некоторые другие, первым. Так сказать, не А. Дюма – но «Двадцать лет спустя»…

Ребята – экипаж вертушки, с которым я летал чаще других, погибли вскоре после моего возвращения в Союз. До мелочей помню, как я об этом узнал. День выдался смурым – в литовском Паневежисе, где я служил после Эфиопии, шёл мелкий февральский дождь, и, придя на вечернее построение немного раньше, я забрёл к дежурному по штабу как раз в тот момент, когда посыльный принёс с почты «Красную Звезду». В ту пору я начинал читать газеты всегда с последней страницы и в глаза сразу бросился некролог – официальный, куцый и скупой – тогда у нас даже гибель преподносили как военную тайну. Ребята погибли по воле злого рока с конкретной фамилией. В горах был туман, и выдана им была карта 5-ти километровка. И была не обозначенная на карте такого масштаба гора. Из-за тумана увидели её слишком поздно. Был мощный взрыв, сильнейший пожар, после которого нашли только пепел… Вот так и погибли Серёжа – командир, Игорёк – правачок, Саня – переводчик, мальчишка-стажёр из ВИИЯка и несколько пассажиров, которых я не знал. Осталась память. Вечная память.